Фото 4. Разрушенное Еврейское кладбище. Август 1961 г. [1]
А над Бабьим Яром и чуть выше него находились остатки Еврейского кладбища города Киева. Его начали разрушать еще при немцах, используя решетки и ограды могил как колосники для кострищ, на которых сжигались трупы расстреленных в Бабьем Яру, (немцы, отступая, пытались замести следы происходившего там). При советской власти его уже не восстанавливали. (Фото 4).
Фото 3. Соц-реализм, 1961 год. [1]
Но истинную картину (перепаханное месиво человеческих костей и грунта) камера, конечно, не способна была передать. Поэтому для большей наглядности пришлось прибегнуть к методу социалистического реализма – кости, извлечённые из грунта, были уложены поверх гусеничного трека (Фото 3). Неправдоподобно, но зато выразительно и ясно. В результате – не фотодокумент, а символ. Именно так эту фотографию потом и воспринимали (например, организаторы Второй Брюссельской Конференции в защиту советского еврейства в 1976 году – она висела у них над входом одного из конференц-залов).
Фото 2. Бабий Яр, Август 1961 г., общий вид района работ. [1]
Фото 1. Бабий Яр, Август 1961 г., вид со стороны Еврейского кладбища. [1]
На заднем плане обеих фотографий – новостройки вдоль Окружной дороги (сегодня улица имени Олены Телиги), проложенной по северной кромке замытого и распаханного Яра. Если присмотреться – у ног людей на первом снимке (Фото 1) и в правом нижнем углу второго – видны элементы черепной коробки и отдельные кости человеческие (Фото 2).
Ниже я привожу несколько фотографий, снятых тогда, в Августе 1961 года (источник [1]).
Всё это в августе 1961 г. было мне известно. Поэтому я взял фотоаппарат и отправился снимать Бабий Яр после Куренёвской трагедии 1961 года. А рядом с Бабьим Яром, буквально впритык к нему, (или над ним), было еще и старое Еврейское кладбище.Разрушенное и разграбленное, оно производило не менее жуткое впечатление, чем Бабий Яр – распаханный и развороченный землеустроительными машинами, которые перемещали и разравнивали нагромождения глины, песка и человеческих костей, пробивающихся из этого месива.
Я уже знал тогда о Варшавском гетто, о жестоком подавлении восстания в гетто в апреле 1943 года. Я знал, что всё, что мы знаем сегодня о Варшавском гетто, – это дело рук Эммануэля Рингельблюма (и его товарищей-помощников), которые собирали и оставили потомкам (в металлических ящиках и молочных бидонах) летопись Варшавского гетто. Накануне восстания их зарыли в нескольких потайных местах. Ни Рингельблюм, ни его помощники восстания не пережили. Но в 1946 году, при разборке руин Варшавского гетто, было найдено десять коробок Рингельблюмовского архива, а в 1950 году обнаружились и два молочных бидона (третий бидон, о существовании которого тоже было известно, так никогда и не был найден).
Одним, правда, я по сей день обязан Евтушенко и тем его киевским стихам – он разбудил во мне понимание, что ответственность за всё, что происходит со мной и вокруг меня, – с Бабьим Яром, с еврейским народом, с моим еврейством и со всем, что так или иначе связано с этими вещами, – ответственность за это теперь на мне. Не кто-то там за всё в ответе, а именно я, я – может быть последний еврей на земле, кого эти вещи ещё волнуют. (Так казалось мне, так понимал я и чувствовал это тогда). Но что должно следовать из этого? Что можно и нужно делать дальше? – на эти вопросы у меня ответа не было. И тогда я взял фотоаппарат и отправился делать то, что в тот момент казалось мне единственно возможным и естественным, – документировать происходящее.
Моё впечатление об этих стихах с мнениями других окружающих разошлись сразу же, ещё тогда. (Я, может быть, к этому ещё вернусь. Мне бы не хотелось моё сегодняшнее понимание вещей проецировать задним числом на то время. Но то, что «Бабий Яр» Евтушенко вызывал у меня аллергию и протест ещё в тот вечер, когда я впервые услышал его, – факт действительный и непреложный).
Бабий Яр... – я должен был лежать там вместе с другими. Но мама работала инженером-электриком на Дарницком Шёлкострое, и вместе с оборудованием и работниками комбината всех увезли в эвакуацию. В Киев вернулись летом 1944 года. Осенью того же года пошёл в школу. Потом был институт, потом уехал на работу в город Сталинск Кемеровской области. Оттуда в августе 1961 г. приехал домой, в отпуск, в Киев. Тогда же попал на вечер Евтушенко в Октябрьском дворце, где он впервые прочитал свои стихи о Бабьем Яре.
Фрагмент первый – август 1961 года
Помню вот – апрель 1971 года, первый месяц на исторической родине. Пасха. Какой-то общественный комитет решил собрать героев алии на первый в их жизни настоящий седер у Стены Плача, в Иерусалиме. Замечательная идея, но, как всегда, безумно реализованная – собрали нас с утра пораньше со всей страны и оставили ждать на голой площади у Стены Плача до вечера, до праздничного седера. Пришлось нам коротать время в длинных проходах от Яффских ворот до Центральной автобусной станции, туда и обратно, обмениваясь первыми впечатлениями о новом житье-бытье и ещё свежими воспоминаниями о стремительном исходе из нашей доисторической родины. Такой себе неторопливый проход по затихающему предпраздничному Иерусалиму, сопровождаемый таким же неторопливым и ни к чему не обязывающим трёпом. И вдруг в какой-то момент Бен (Ицык Койфман) – а нас там было трое: Бен, Толик Геренрот и я – вдруг останавливается и, ни к кому не обращаясь, возводит глаза к небу: «Господи, ты только послушай! Когда-нибудь этот гад будет писать воспоминания!.. Ты представляешь, что он про нас там напишет?!..» Посмеялись и пошли дальше. Но сцена эта осталась у меня в памяти – действительно, каждый раз получается, что помню я как-то всё не так, как другие. Хорошо ли это? Плохо ли? Не знаю. Но такой вот вам фактический факт. Вступать в пререкания с миром мне совсем ни к чему, но каждый раз получается, когда начинается вдруг «А помнишь?..», то кончается всё очень и очень печально. И потому не подымается рука записать какую-нибудь достойную и последовательную «повесть временных лет» – а всё выходят из под пера какие-то случайные, оборванные фрагменты. Вот как и в этот раз, по случаю памятных дней Бабьего Яра.
Старый я стал. Нерасторопный. В моём возрасте другие уже второе или третье издание своих воспоминаний празднуют. А я ещё до первого не добрался. И не потому, что вспомнить нечего или старческая дименция замучила. Нет, нет. Совсем даже наоборот – часто и мне, как любому другому нормальному человеку в моём возрасте, хочется чего-нибудь такого вдруг и вспомнить – «Дорогой дружище,/ помнишь ли?/ яблоневый Ржищев/ и шмели...» – но тут же я себя одёргиваю. Всё как-то не так у меня получается, всё не как у людей – и не о том, и не ко времени, и поперёк.
Эммануил (Амик) ДиамантБабий Яр, или Память о том, как в народ превращалось строптивое племя
комитет «бабий яр»
общественный комитет для увековечения памяти жертв бабьего яра
Комитет «Бабий Яр» – Эммануил (Амик) Диамант – Бабий Яр, или Память о том, как в народ превращалось строптивое племя
Комментариев нет:
Отправить комментарий